Национальная идея vs. национальная религия
Образовательные услуги | Журнал "ТИАРА" | Дискуссионный клуб | Контакты





Rambler's Top100 Rambler's Top100
Вы находитесь здесь: Главная >> Журнал "ТИАРА" >> ТИАРА'2009 >> Национальная идея vs. национальная религия


Национальная идея vs. национальная религия Печать E-mail
ТИАРА'2009
Автор: Конотопов П.Ю.   
22.04.2009 15:36
Конотопов П.Ю.

Национальная идея vs. национальная религия

Последние два десятилетия были весьма урожайными на всевозможные историко-философские спекуляции на тему национальной идеи для России.
Причины обилия таких историко-философских изысканий понятны – на какое-то время оглушенное реформами российское общество утратило ориентиры развития. После шумных, но управляемых митингов начала 1990-х общество впало в состояние целевой неопределенности.

Для постсоветского общества состояние целевой неопределенности было особенно опасно, поскольку за время существования однопартийной политической системы навык социальной самоорганизации был в значительной степени утрачен. Начался процесс атомизации общества, превращения нации в толпу, иррациональную человеческую массу, подчиняющуюся манипулятивным воздействиям.

На смену целенаправленной политической и хозяйственной активности пришла социальная апатия, позволяющая «политическому классу» достигать сиюминутных целей. Однако та же социальная апатия стала для «политического класса» и мощным препятствием, блокирующим любые его стратегические инициативы. Понимая, что длительное пребывание россиян в состоянии социальной апатии угрожает российской государственности, представители различных политических сил попытались остановить дальнейший распад нации.

Откликом на возникшую угрозу стал всплеск активности идеологических исканий середины девяностых. В условиях незавершенного реформирования политической и социально-экономической системы социальные теории, предлагавшие четкий, идеологически поляризующий массы эталон, казались опасными. И поэтому тема социального примирения и консолидации общества вышла на первый план.
Примерно на этот же период в России пришлось и официальное закрепление статуса политологии как сферы профессиональной деятельности. Но, поскольку в условиях идеологической неопределенности выбрать ту или иную идеологическую (социальную) концепцию было опасно, сервильная позиция политологического сообщества победила. А философия – на то она и философия, чтобы находить центральные противоречия, движущие силы общественного развития, пути гармонизации общества, встраивания в него личности и так далее...

Но самостоятельные философские искания никогда не были любимым коньком советских/постсоветских философов... С опасением поглядывая на марксистов и раскритикованных еще в советское время западных философов, пытливые философские умы отыскали на пыльных полках библиотек труды русских философов-мистиков.
Все при них: и забвение, и мученический ореол, и возможность утереть нос западникам, и национальный дух... Так почему и нет? Почему бы не оседлать русский религиозно-мистический идеализм, избрав его в качестве основы идеологических построений а-ля-рюс? И тут-то и началась историко-философско-политологическая вакханалия... Повыползали из-под лавок подпольные философы и геополитики, историки нетрадиционной ориентации, и принялись строить модель нашего славного будущего, до боли напоминающего не менее славное, розово-пряничное прошлое…

Решая задачи поиска или синтеза национальной идеи, каждый философ выдвигает некий эталон общества, набор эталонных моделей прошлого, настоящего и будущего, исходя из собственных представлений об общественной гармонии. Предлагая эти модели социуму, он пытается модифицировать модельные миры совокупности индивидов, это общество составляющих.
Когда-то такой труд – это бескорыстная попытка улучшить несовершенный мир, когда-то – конъюнктурная спекуляция для продвижения по карьерной лестнице, когда-то – просто «отработка номера» («положено бежать и я бегу»), а когда-то – и исполнение заказа на создание научно-технической продукции.
Каков бы ни был мотив, что бы ни побудило автора на создание философского трактата, он должен понимать, что, в конечном счете, цель любой модификации модельного мира – это изменение алгоритмов функционирования общественной системы и механизмов распределения ресурсов, в конечном счете. При этом субъект, олицетворяющий доминирующую идею общества, становится реальным обладателем и распорядителем ресурсов (материальных и духовных).

За период с 1987 г. национальных идей сменилось немало - далеко не все они были великими, далеко не все они опирались на идею национальной специфичности, наоборот, в первой половине 1990-х стремление к культурной и политической унификации доминировало. Однако в середине 1990-х идеи панславизма, византийства и т.п. стали приобретать все большую популярность в околовластной среде, да и высшее руководство государства изредка, но демонстрировало приверженность блоку национальных идей – это снимало остроту внутреннего духовного конфликта, накипавшего в душе бывшей имперской нации.

Национально-духовную специфичность – русских ли, россиян ли, русского ли этноса отрицать глупо... Однако специфичность эта слишком многопланова и не может быть сведена к одному-двум основаниям, традиционно выделяемым в историко-философских трактатах последних двух десятилетий.
И вот, в силу ли гнетущего ощущения попранного национального достоинства, в силу ли нужды материальной, идея великой миссии русского этноса стала центральной для широчайшего круга авторов историко-философско-политологических спекуляций.
Эта-то миссия отныне и преподносится как национальная идея...

Великая национальная идея - это здорово, но что печально, так это то, что идея такого рода в России традиционно же преподносится как жертвенно-мессианская.

Ориентировочно с 1997-8 г. духовный ориентир, роль и миссия избраны окончательно (можно попытаться поспорить со сроком):

  • православие – квинт-эссенция национального менталитета;
  • Россия – центр православного мира;
  • Россия – образец способа гармонизации социальных, экологических, экономических и т.п. отношений.

Заметим: мы еще не придумали, как их гармонизировать, но образцом для всего мира готовы стать априори.
Что бы мы ни затеяли – будет хорошо, и уж точно – лучше, чем у других... Почем свет частя американцев с их мессианской приверженностью никудышной демократии, наши неорусофилы оказываются ничуть не лучше.

Особое сомнение вызывает тезис о том, что православие (равно, как и любая другая религия) действительно может выступать в качестве идеологической скрепы светского общества. Особенно – общества многонационального и многоконфессионального.
Религия как социальный феномен и церковь как общественный институт – это средства трансляции некого эталона общественных отношений. Этот эталон предельно статичен – таковым он и должен быть, иначе утрачивает всякий смысл.
Ну зачем, скажите, мне добровольно жертвовать средства некой организации, если я не буду уверен, что она сохранит этот эталон социальной нормы, который мною одобрен, принят и усвоен? А если она, эта организация распорядится моими средствами так, что мои дети не будут чтить отца своего, не будут похожи на него духовно и пустят поветру результаты трудов моих так, как это сделали мы, дети своих отцов в начале 90-х? Консервация общественных отношений – это функция религии, консервация эталона этих отношений – это способ выживания церкви как организации. Все остальное – вторично.

И нам, многократно «проголосовавшим» за новый российский курс совершенно не важно, что наш выбор выглядит со стороны несколько эксцентрично:

  • поскольку православие сегодня – религия меньшинства (это, казалось бы, не столь существенно, но как культурологический фактор весит немало);
  • поскольку православие и по периоду зарождения, и по функции – опора аграрного территориально-общинного общества, в котором община играла центральную роль, и лишь после реформации 16 в. – приобрело черты, более адаптированные к строю монархическому;
  • поскольку православие слабо приспособлено к условиям секулярного общества и функцию социального регулятора с большим скрипом переуступило светским властям лишь в 19 веке.


Сегодня и западом, и востоком Русская Православная Церковь рассматривается как амбициозная религиозная организация, конкурирующая с другими аналогичными организациями, торгующими духовно-материальными благами под брендами ислама, протестантизма, католицизма, буддизма/ламаизма и конфуцианства (последний несколько выбивается из ряда, но в данном случае это не критично).
И вот что важно: Россия опять попадает в категорию меньшинств, проповедующих свою специфическую справедливость, свою идеологию управления ресурсами, свое социальное устройство, а значит, для всех прочих страждущих до ресурсов - плохо предсказуемый и претенциозный партнер/противник. И, в конце концов, внешнему наблюдателю не важно, что внутри все поменялось, что общество не монолитно, что в стане есть сверх-нищие и сверх-богатые - для внешнего наблюдателя Россия выглядит традиционно - так же как и при большевиках.

На границе 20-21 веков, когда информационная связность мира возросла, а трудовые миграции приобрели массовый характер, межконфессиональные и межэтнические разногласия всплыли на поверхность. Религиозные и этнические общины перестали быть замкнутыми и на первый план вышла тема толерантности. Большинство мировых религиозных организаций столкнулись с проблемой взаимопроникновения религиозных общин.
Понимая, что обрядовая сторона начинает служить источником культурологических конфликтов, многие религиозные организации начали предпринимать попытки смягчения обрядовых и иных контрастов, изыскания некой универсальной религии. Тем более, что культурологические конфликты нередко становятся своеобразным генератором международной напряженности.

Руководство Русской Православной Церкви, несомненно, понимающее специфику положения относительно малочисленной и по преимуществу территориально замкнутой мировой православной общины, также проводит активную международную политику. С одной стороны, эта политика направлена на интеграцию православных традиций в мировую культуру, а с другой – на закрепление православных (читай – русских) на внешних территориях.
Если РПЦ действительно принимает на себя государствообразующую функцию, то православию крайне необходимо интегрироваться в мировую систему духовного окормления. Интегрироваться с минимальными потерями, сохранив обрядово-символический ряд, а главное – наиболее ценные для российского социума и мировой культуры духовные устои православия.
Если же православие окончательно затвердится в качестве духовной основы нации, так и не совершив действий по ассимиляции (хотя бы внешней), оно окажет нации медвежью услугу.

Теперь вернусь к тезису о наличии устойчивой связки между конкретным религиозным учением и конкретным общественным устройством...
Православие в своей основе – это религия феодального, максимум - абсолютистски-монархического уклада. Без глубинной модификации она невыделима из системы власти и может работать устойчиво только в связке с монархией. Это закономерно, поскольку таковы базовые концепты большинства ортодоксальных религий.

В своей сегодняшней версии православие, скорее всего, загонит Россию в оборонительную позицию. Даже без формального закрепления статуса моноконфессионального монархического государства в России де-факто произойдет смена политической системы. Смена политической системы повлечет за собой логичные социальные последствия, например, возрождение принципов соборности, общинности и земства, как светской формы самоуправляемой общины.
Однако при том, что общинное, земское устройство имеет массу положительных черт, оно является территориально замкнутым общественным институтом. Оно ограничено в ресурсном, а значит и в технологическом плане, что при характерном для территориальной общины, замешенном на собственническом духе консерватизме, как правило, влечет за собой неприятие чужих людей, организаций и технологий.
Несмотря на вполне вероятное возрастание социальной ответственности граждан и, соответственно, общую гуманизацию общества, в нем – рано или поздно – произойдет эскалация конфликта между конфессиями, представленными в России, ярко обозначатся территориальные диспропорции, выливающиеся в конфликты экономических интересов. Не маловероятно, что в таком обществе изменится политика в сфере науки и техники, снизятся темпы технологического развития. Затруднятся международные научные коммуникации и сотрудничество в сфере технологий, и, как следствие,  возрастет поток мотивированной и немотивированной иммиграции, утечка мозгов приобретет катастрофический характер.

Пропущу очевидные шаги запада и востока... Произойдет эскалация недоверия со стороны светских зарубежных стран, которая выльется в очередной виток гонки вооружений. Потребуются специфические меры военно-политического характера, переориентация экономики на усиленное развитие ВПК. Россия выйдет на очередной виток созидания инфраструктурной составляющей, который ей будет крайне трудно завершить в условиях усиливающейся конфронтации. И тогда - замкнутый круг. Цикл исторического развития этноса завершится печально...



На мой взгляд, имеющие место в нашей социальной реальности попытки втягивания религии и эзотерики в систему концептуального управления обществом опасны и безответственны. Любая основанная на иррациональном/трансцендентном (т.е. на вере) масштабная модификация модельного мира субъекта (а уж тем более - модельного мира нации) - неустойчива.

Подвергшийся иррациональной (замешенной на вере) модификации модельный мир крайне уязвим и может быть обрушен так же легко, как был обрушен модельный мир идеалистически настроенных коммунистов. Достаточно совершить умелую атаку на аксиомы, посеять малейшее сомнение, и дальнейшие деструктивные действия индивид совершит сам в силу специфики механизмов закрепления знаний и закономерностей познавательной деятельности.

Значит, потребуется мощнейшая система "вакцинации" модельного мира, и, соответственно - именно система вакцинации станет мегавластью такого общества. И мегапротивником любого несогласного. Частью такой мегавласти не сможет не стать Церковь...

Ценностная компонента надстроечна, она лишена строгой логики. Ее функция – обоснование включения/изъятия той или иной группы духовных и морально-этических факторов в систему принятия решений, предполагающих масштабные последствия.
В этом смысле великие мировые религии задают моральный камертон светской политике, фиксируя и пропагандируя общегуманитарные принципы принятия решений.

Значит, веление времени не в том, чтобы моральный камертон был в строен в систему светской власти (здесь он быстро утратит чистоту звучания), а в том, чтобы методология выработки и принятия решений позволяла создавать адекватные прикладные модели и методы решения социально значимых задач, допускающие включение в систему ограничений, предпочтений и критериев принятия решений совокупности оснований морального выбора.